luckyea77 (luckyea77) wrote,
luckyea77
luckyea77

Categories:

«ДЕФИЦИТ В СССР – КАК ЭТО БЫЛО» (часть 4)

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5

ВКУС СПЕЦИФИЧЕСКИЙ

Как оценивали дефицит «деятели культуры»


В советской популярной культуре и кино дефицит был обязательной приметой современного быта — однако почти всегда изображался комедийно или в крайнем случае сатирически. «Газета.Ru» вспоминает, кого вдохновляла тема нехватки вещей, к концу 80-х ставшая настоящим кошмаром для советских людей.

Искусство не могло пройти мимо дефицита как явления, которое сопровождало советскую власть с первых лет ее существования и — по одной из версий — стало причиной распада СССР. Правда, совсем вольготно дефицит мог чувствовать себя в сатирико-юмористическом жанре, в серьезные произведения проникая редко: метод соцреализма подразумевал, что герои не будут слишком уж сильно поглощены бытовыми неурядицами.

Например, дефицит появляется — просто как штрих, примета времени — в «Двенадцати стульях» и «Золотом теленке» Ильфа и Петрова и в рассказах Зощенко. Там это символ неизжитого мещанства, тяжкое наследство царской империи, которое в будущем обязательно исчезнет.

Не исчезло.


Война отодвинула дефицит не на второй даже план, а на десятый или сотый — слишком великой была трагедия всей страны, слишком велики потери, чтобы думать еще и о том, есть в продаже детские коляски и сколько сортов колбасы продается в магазине (и продается ли вообще). Ну а свободное место занимали «Кубанские казаки» Ивана Пырьева, где всего было в достатке и где царил безоблачный оптимизм. Игравший одну из ролей Юрий Любимов вспоминал, как между дублями на съемках в провинции к нему подошла старушка и спросила: «Милок! Из какой жизни снимаете-то? Что за сказочка?»

Дефицит же окончательно перекочевал в раздел «сатира» — само явление никто не знал, как изжить, классовая борьба зашла в тупик, и только на концерте Аркадия Райкина (билеты на который тоже были дефицитом) звучало с неистребимым южным акцентом:


Кадр из монолога «Дефицит»
Автор: Михаил Жванецкий
Исполняет Аркадий Райкин
1974 год



«Ты приходишь ко мне, я через завсклада, через директора магазина, через товароведа, через заднее крыльцо достал дефицит! Слушай, ни у кого нет — у меня есть!
Ты попробовал — речи лишился! Вкус специфический!»



Михаил Жванецкий придумал для Карцева и Ильченко замечательную сценку «Склад», а Владимир Высоцкий описал приключения провинциала в «Березке» в песне «Поездка в город» («Я самый непьющий из всех мужиков») — она была основана на впечатлении, которое произвела торговая Москва на отца актера Валерия Золотухина.



В 1965 году вышла комедия Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» с бессмертной фразой «все уже украдено до нас», на следующий год — фильм Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля», в котором современный Робин Гуд, страховой агент Деточкин (в исполнении Иннокентия Смоктуновского) ворует машины у богатых жуликов, продает их другим богатым жуликам, а всю выручку отдает детским домам. В картине Рязанова дефицит вылез во всей красе — государство в то время всеми силами пыталось обеспечить население личными автомобилями и не преуспевало, ну а импортную технику можно было только «достать» через знакомых. Например, через условного Диму Семицветова, которому повезло работать в соответствующем отделе госмагазина.
Много лет эти режиссеры вдвоем и продолжали тему мрачного советского настоящего, словно только им и было можно.

Правда, у Гайдая благородная бедность советского быта на первый план не выходила — ни в «Кавказской пленнице», ни в «Бриллиантовой руке». «Иван Васильевич меняет профессию» ценен совсем не сценой, где несчастный Шурик обегает полгорода в бесплодных попытках купить радиодетали и в конце вынужден обратиться к услугам «жучка»-спекулянта, да и поздняя комедия Гайдая «Частный детектив, или Операция „Кооперация“» осталась в памяти совсем не обличением фарцовщиков, коррупционеров и издевками над самогонщиками, которые активизировались вместе с горбачевским сухим законом. Это просто такие приметы времени — того нет, этого, но люди как-то с этим смирились и продолжают изобретать, любить и просто жить.



Рязанов от коллеги не отставал. В «Иронии судьбы, или С легким паром!», правда, дефицит тоже шел как бы фоном, но уже в «Служебном романе» его герои с вожделением смотрят на заграничные товары, бегают по магазинам в надежде что-либо достать и примеряют принесенные коллегой сапоги. А в «Гараже» Рязанов и вовсе выставил целый научный коллектив банкой пауков, готовых изничтожить ближнего ради места для своей машины.

Конечно, о том, что творилось в потребительской сфере жизни советского человека, говорили не только Рязанов и Гайдай — практически любое кино о современности так или иначе касалось бытовых неурядиц. Но во главу угла дефицит попадал не настолько часто — бог знает, по идеологическим соображениям это случалось или таков был своеобразный «Кодекс Хейса», втайне принятый советскими кинематографистами. Иногда, правда, прорывалось — но в основном только в сатирических или комедийных фильмах.

В фильме 1976 года «Ты — мне, я — тебе!» Леонид Куравлев сыграл сразу двух персонажей — провинциального инспектора Рыбнадзора, насквозь положительного борца с браконьерами, и его брата-близнеца, беспринципного банщика из Москвы, вполне неплохо устроившегося в жизни.

По сюжету банщик вынужден заменить своего заболевшего брата, увидеть, как варварски уничтожается природа, — и поверить в те принципы, которые дороги честному инспектору.

В «Блондинке за углом» герой Андрея Миронова, бывший астрофизик, случайно попадает в тот самый мир победившего дефицита — устраивается грузчиком в универсам, где находит женщину своей мечты. Избранница новоиспеченного переносчика тяжестей, продавщица Надежда (ее сыграла Татьяна Догилева), прочно сидит на материальных ценностях и вообще выглядит женским аналогом брата-банщика из «Ты — мне, я — тебе!». Фильм, впрочем, не напрасно снят в жанре «лирической комедии» — в финале Надежда вдруг полностью меняет свое мировоззрение и уезжает за вернувшимся к своей астрофизике грузчиком в экспедицию, напоследок воспользовавшись своими связями, чтобы достать ему радиотелескоп.



Заветный билет на модный концерт не принес героине Ирины Муравьевой в «Самой обаятельной и привлекательной» ничего, кроме разочарования.

В сатирической комедии «Пена» (1979) «липовая» диссертация чиновника Махонина (Анатолий Папанов) приводит к его падению — а Сергей Михалков, по пьесе которого поставлен этот фильм, наверняка знал, о чем писал.

Эпоха сатиры и юмора закончилась примерно в середине 80-х, когда уже были объявлены перестройка и гласность, а страна медленно поворачивалась на новый курс. Тогда еще выходили реликты — например, комедия «Нужные люди», в которой молодой строитель побеждает директора ресторана в схватке за сердце юной красавицы, но новая реальность требовала и новых подходов.

Еще в 1985-м вышел «Змеелов», в котором отсидевший за воровство директор магазина погибает от руки своих бывших подельников — успев, правда, сообщить об их преступлениях правоохранительным органам.

В следующем году Карен Шахназаров экранизировал свою повесть «Курьер», в которой недавний выпускник школы довольно откровенно описывал принятые в обществе «блатные отношения», чем вызывал раздражение принадлежащего к этому обществу профессора.



Фактически закрыл тему дефицита писатель Владимир Войнович, написав в 1986-м сатирическую «Москву 2042» с доведенным до абсурда коммунизмом в границах столицы. Удивительно, что Войнович в то время жил на Западе (его выслали в 1980-м), но сказать что-то новое на эту тему после его романа оказалось практически невозможно.

Западные фильмы в то время показывали советскую действительность в совершенно другом ключе — жизнь простых людей была беспросветным стоянием в очередях за туалетной бумагой и плохим сном в крошечной и плохо обставленной комнатке. Этот образ не зависел от потепления или охлаждения отношений между СССР и США и был чисто художественным приемом — жизнь на Западе показывалась совсем по-другому, она была светлой и правильной. Так было в вышедших в начале 80-х «Москве на Гудзоне» Пола Мазурски, где речь шла о перебежчиках в капиталистический рай, в «Сахарове» Джека Голда, в «Огненном лисе» Клинта Иствуда, где речь в основном вообще велась о самолетах-невидимках.


Советский кинематограф во второй половине 80-х словно согласился с заокеанскими коллегами — да, в СССР все плохо.

Начиналась эпоха оторванного от жизни «кооперативного кино», в котором западные бренды стали высшим приоритетом, вышла криминальная драма про совсем другую, красивую жизнь преступных сообществ «Асса» Сергея Соловьева (сейчас ее больше помнят из-за популяризации русского рока, тоже бывшего в дефиците и опале). Потом запретную сторону СССР показали «Воры в законе» Юрия Кары — сильно отошедшие от литературного первоисточника в сторону большей зрелищности. Ну а совсем потом дефицит товаров как-то вдруг закончился — и начался совсем другой дефицит. Перестало хватать денег — что вызвало просто вал боевиков про приключения денежных чемоданчиков.

В современной России, кажется, еще толком не договорились, как именно изображать жизнь и предметный мир СССР. Большие телепроекты, как правило, стараются не уподобляться американским пропагандистским фильмам, но и превозносить достижения развитого социализма не торопятся. Получаются камерные истории вроде бы из жизни (сериал «Восьмидесятые»); места в них для товарного дефицита просто не находится — или он подается в таком ключе, который заставляет вспомнить в целом добродушные юморески Райкина. Даже один из лучших российских сериалов последнего времени — «Обратная сторона луны», отечественная версия британской «Жизни на Марсе» — показал лакированные, словно только что из ремонта, 70-е, посвятив почти все экранное время сравнению полицейско-милицейских методов в СССР и России — и лишь мельком упомянув о том, например, что пластинки популярных музыкантов достать в то время могли только редкие счастливчики. И стоили они совсем не три рубля, как продукция «Мелодии», а все десять.

ДЕФИЦИТ И С ЧЕМ ЕГО ЕДЯТ

История «авоськи» и «напраськи», декоративные эссе о революции на Кубе и покорении космоса и антропологическое исследование последних лет СССР: «Газета.Ru» выбрала три книги, которые с разных сторон расшифровывают коды советской жизни в эпоху дефицита и не только.

«Энциклопедический словарь истории советской повседневной жизни» Леонида Беловинского

Этот текст тянет на роман-бытописание, разбитый на словарные статьи. Среди персонажей Леонида Беловинского — доктора исторических наук и специалиста по материальной культуре — оказались совки («особая порода людей, возникшая в условиях советской действительности с ее тотальным дефицитом, полным бесправием перед лицом тоталитарной власти»), гэбэшники, газетные «аллилуйщики», готовые славить начальство в любой час дня и ночи. Говоря о языке и не выходя за строгие рамки алфавита, Беловинский выхватывает из разговорной стихии знаки времени, которые, как пазл, складываются в целостный образ повседневности. Его словарь-мозаика соединяет в себе абсурдный советский новояз, расплодившиеся в речи тюремные жаргонизмы, порождения эпохи дефицита. Так, появившаяся в 1920-х авоська (от «на авось»), которая носилась в кармане на случай, если по дороге появится возможность прикупить «выброшенный» на прилавок товар, встречается здесь со своим отдающим безысходностью антонимом-двойником — «напраськой». «Несуны», подворовывающие на работе, — с «Победой» и «Волгой», появление которых у подъезда расценивалось как приезд «начальства» («Распространено было мнение, что честный человек купить машину не может»). Параллельно, в словарных статьях, которых здесь больше трех тысяч, уместился емкий пересказ истории советского антисемитизма, инструкция, как сделать самодельный абажур из газеты и, например, анекдоты из очередей за коврами в 1960–1970-х.

История «авоськи» и «напраськи», декоративные эссе о революции на Кубе и покорении космоса и антропологическое исследование последних лет СССР: «Газета.Ru» выбрала три книги, которые с разных сторон расшифровывают коды советской жизни в эпоху дефицита и не только.

«Энциклопедический словарь истории советской повседневной жизни» Леонида Беловинского

Этот текст тянет на роман-бытописание, разбитый на словарные статьи. Среди персонажей Леонида Беловинского — доктора исторических наук и специалиста по материальной культуре — оказались совки («особая порода людей, возникшая в условиях советской действительности с ее тотальным дефицитом, полным бесправием перед лицом тоталитарной власти»), гэбэшники, газетные «аллилуйщики», готовые славить начальство в любой час дня и ночи. Говоря о языке и не выходя за строгие рамки алфавита, Беловинский выхватывает из разговорной стихии знаки времени, которые, как пазл, складываются в целостный образ повседневности. Его словарь-мозаика соединяет в себе абсурдный советский новояз, расплодившиеся в речи тюремные жаргонизмы, порождения эпохи дефицита. Так, появившаяся в 1920-х авоська (от «на авось»), которая носилась в кармане на случай, если по дороге появится возможность прикупить «выброшенный» на прилавок товар, встречается здесь со своим отдающим безысходностью антонимом-двойником — «напраськой». «Несуны», подворовывающие на работе, — с «Победой» и «Волгой», появление которых у подъезда расценивалось как приезд «начальства» («Распространено было мнение, что честный человек купить машину не может»). Параллельно, в словарных статьях, которых здесь больше трех тысяч, уместился емкий пересказ истории советского антисемитизма, инструкция, как сделать самодельный абажур из газеты и, например, анекдоты из очередей за коврами в 1960–1970-х.

«60-е. Мир советского человека» Петра Вайля и Александра Гениса

Точкой отсчета в «Мире советского человека» стал 1961 год, то есть XXII съезд ЦК КПСС, на котором объявили, что «нынешнее поколение будет жить при коммунизме». Финальным аккордом — оккупация советскими войсками Чехословакии в 1968 году. Эта книга писалась в конце 1980-х, когда 1960-е еще толкались у дверей. В книге «Родная речь» публицисты-эмигранты и литературоведы Петр Вайль и Александр Генис пытались свежим взглядом посмотреть на школьную программу по литературе, счистить с нее налет образовательной скуки и культурной пропаганды. Их «Русская кухня в изгнании» была выборкой иронично олитературенных рецептов, напоминающих лучшие образцы беллетристики, а не бабушкину поваренную книгу. А в «Мире советского человека» они взялись исследовать именно налет времени. Вскрывая «банки с консервированным временем», они комментируют эпоху, разъятую здесь на простейшие смысловые коды — революцию на Кубе и Фиделя Кастро, который в советском фольклоре превратился в дядю Федю, физиков и лириков, покорение космоса и бородатых бардов. Эта книга выросла из разговоров с Иосифом Бродским и Сергеем Довлатовым, патриархами соц-арта Виталием Комаром и Александром Меламидом, из застольных анекдотов и тщательно проанализированного вранья в газетах. Впервые она увидела свет в 1988 году, а в 2013-м переиздание с рисунками Вагрича Бахчаняна вышло в издательстве «Corpus». Главное ее отличие от «канонических» энциклопедий советской жизни — отсутствие дистанции. Хрущев здесь наречен «главным поэтом эпохи», спорт — «легальной формы войны», а наука — новой религией и мерилом нравственности. «Между честностью и математикой ставился знак равенства», — пишут авторы. В результате получилось исследование подробностей быта и советского мифа, состоящего из канцелярских установок вроде «перегнать Запад по числу бомб и урожаям кукурузы».

«Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» Алексея Юрчака

Советские люди всегда были готовы к распаду системы, считает Алексей Юрчак, антрополог из калифорнийского Университета Беркли. В отличие от книги Вайля и Гениса его книга представляет собой не сборник декоративных фельетонов, а фундаментальное исследование. Оно было написано и выпущено на английском языке в 2006 году. Только что появившаяся русская версия, по сути, была переписана им заново. Героем Юрчак назначил «нормального человека» — не совка и не романтического нонконформиста. Андрей Макаревич у него рассказывает о «вечном государстве», школьная учительница вспоминает, как в официальной прессе появились стихи Гумилева, цитаты из Сергея Довлатова используются в качестве приправы. Никакого усредненного «советского опыта» и типичного «советского субъекта». Собственно последнее советское поколение, вынесенное в подзаголовок книги, — это те, кто успел родиться в СССР, повзрослеть и сформироваться до начала его конца. Юрчак начинает рассказ с глобального вопроса («Почему обвал советской системы был неожиданным?..») и переходит к скрупулезному разбору процессов, которые выпадали из черно-белой схемы «культура и контркультура» или «официальная пресса и самиздат». Сначала сформировался язык идеологии с его «агитпропами» и «промторгами», считает он, а к 1980-м годам от ритуалов и символов остались только пустые формы, которые, будучи фундаментом системы, однажды просто не выдержали нагрузки. Одинаково бессмысленно-абстрактными стали заголовки передовиц в «Правде» («Под знаменем Первомая», «Солидарность людей труда») и бытовые приметы, как в фильме «Ирония судьбы»: названия улиц и магазинов, планировка микрорайонов, архитектурный стиль и мебель. В книге Юрчак объясняет, что такое «жизнь вне», чем отличается «свобода от» и «свобода для» и каким образом на месте дыры, возникшей между официальными высказываниями и практикой, появилась особая форма вольной советской воли. Все это — на примере компаний, оккупировавших кафе «Сайгон», пародийной серии «Некрологов» концептуалиста Дмитрия Александровича Пригова, художественных групп конца 1970-х — начала 1980-х годов.

«60-е. Мир советского человека» Петра Вайля и Александра Гениса

Точкой отсчета в «Мире советского человека» стал 1961 год, то есть XXII съезд ЦК КПСС, на котором объявили, что «нынешнее поколение будет жить при коммунизме». Финальным аккордом — оккупация советскими войсками Чехословакии в 1968 году. Эта книга писалась в конце 1980-х, когда 1960-е еще толкались у дверей. В книге «Родная речь» публицисты-эмигранты и литературоведы Петр Вайль и Александр Генис пытались свежим взглядом посмотреть на школьную программу по литературе, счистить с нее налет образовательной скуки и культурной пропаганды. Их «Русская кухня в изгнании» была выборкой иронично олитературенных рецептов, напоминающих лучшие образцы беллетристики, а не бабушкину поваренную книгу. А в «Мире советского человека» они взялись исследовать именно налет времени. Вскрывая «банки с консервированным временем», они комментируют эпоху, разъятую здесь на простейшие смысловые коды — революцию на Кубе и Фиделя Кастро, который в советском фольклоре превратился в дядю Федю, физиков и лириков, покорение космоса и бородатых бардов. Эта книга выросла из разговоров с Иосифом Бродским и Сергеем Довлатовым, патриархами соц-арта Виталием Комаром и Александром Меламидом, из застольных анекдотов и тщательно проанализированного вранья в газетах. Впервые она увидела свет в 1988 году, а в 2013-м переиздание с рисунками Вагрича Бахчаняна вышло в издательстве «Corpus». Главное ее отличие от «канонических» энциклопедий советской жизни — отсутствие дистанции. Хрущев здесь наречен «главным поэтом эпохи», спорт — «легальной формы войны», а наука — новой религией и мерилом нравственности. «Между честностью и математикой ставился знак равенства», — пишут авторы. В результате получилось исследование подробностей быта и советского мифа, состоящего из канцелярских установок вроде «перегнать Запад по числу бомб и урожаям кукурузы».

Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение» Алексея Юрчака

Советские люди всегда были готовы к распаду системы, считает Алексей Юрчак, антрополог из калифорнийского Университета Беркли. В отличие от книги Вайля и Гениса его книга представляет собой не сборник декоративных фельетонов, а фундаментальное исследование. Оно было написано и выпущено на английском языке в 2006 году. Только что появившаяся русская версия, по сути, была переписана им заново. Героем Юрчак назначил «нормального человека» — не совка и не романтического нонконформиста. Андрей Макаревич у него рассказывает о «вечном государстве», школьная учительница вспоминает, как в официальной прессе появились стихи Гумилева, цитаты из Сергея Довлатова используются в качестве приправы. Никакого усредненного «советского опыта» и типичного «советского субъекта». Собственно последнее советское поколение, вынесенное в подзаголовок книги, — это те, кто успел родиться в СССР, повзрослеть и сформироваться до начала его конца. Юрчак начинает рассказ с глобального вопроса («Почему обвал советской системы был неожиданным?..») и переходит к скрупулезному разбору процессов, которые выпадали из черно-белой схемы «культура и контркультура» или «официальная пресса и самиздат». Сначала сформировался язык идеологии с его «агитпропами» и «промторгами», считает он, а к 1980-м годам от ритуалов и символов остались только пустые формы, которые, будучи фундаментом системы, однажды просто не выдержали нагрузки. Одинаково бессмысленно-абстрактными стали заголовки передовиц в «Правде» («Под знаменем Первомая», «Солидарность людей труда») и бытовые приметы, как в фильме «Ирония судьбы»: названия улиц и магазинов, планировка микрорайонов, архитектурный стиль и мебель. В книге Юрчак объясняет, что такое «жизнь вне», чем отличается «свобода от» и «свобода для» и каким образом на месте дыры, возникшей между официальными высказываниями и практикой, появилась особая форма вольной советской воли. Все это — на примере компаний, оккупировавших кафе «Сайгон», пародийной серии «Некрологов» концептуалиста Дмитрия Александровича Пригова, художественных групп конца 1970-х — начала 1980-х годов.

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5

Tags: СССР, товары
Subscribe

Posts from This Journal “СССР” Tag

promo luckyea77 june 21, 2015 20:04 29
Buy for 10 tokens
В этой записи я буду давать ссылки на посты с лекциями и уроками в этом блоге: Учебные материалы и тесты: 11 ресурсов для бесплатного образования Онлайн-курсы по высоким технологиям и инновациям Дистанционное образование в России (среднее профессиональное образование, бакалавриат, магистратура,…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments